Судьба солидарных требований при распоряжении ими: четыре столетия общего права и российский спор 2026 года

Судьба солидарных требований при распоряжении ими: четыре столетия общего права и российский спор 2026 года

Вопрос, который общее право решает четыреста лет

Российская практика последних двух лет отвечает на вопрос о судьбе солидарных требований при распоряжении одним из них через подразумеваемое условие договора цессии, а с 2026 года через опровержимую презумпцию, которую заинтересованное лицо вправе опрокинуть ссылкой на добросовестность и на то, чего стороны «с очевидностью не имели в виду». Спор, таким образом, ведётся о ненаписанном: суд первой инстанции должен установить общую волю сторон сделки, в которой этой воли нет.

Отметим, что общее право задаёт тот же вопрос с XVI века и ни разу не пришло к такому решению. Разберёмся, почему, и что из этого пригодно для российского права.

Сразу оговоримся о терминах, поскольку небрежность здесь стоит дорого. Общее право различает совместную обязанность (joint liability), когда несколько должников связаны одним обязательством, раздельную (several liability), когда обязательств столько же, сколько должников, и смешанную (joint and several liability). Российская солидарная обязанность по правовым последствиям ближе всего к последней. Различие существенно: как будет показано, именно конструкция joint liability дала общему праву тот ответ, которого у нас нет.

«Одна и неделимая»: почему прощение долга одному прекращает обязательство всех

Классическое правило сформулировано в трактатах и воспроизведено Сэмюэлем Уиллистоном в статье 1912 года: «It has been settled for centuries that a release of one joint debtor discharges all». Но интересно не само правило, а его обоснование, которое Уиллистон приводит тут же: «The reason for this rule is that a joint duty is one and indivisible. Therefore if A., B., and C. are jointly liable, any discharge of A., since it prevents thereafter a liability of A., B., and C. together and since that was the only liability which originally existed, destroys all liability».

Вот ключевое расхождение с нашим подходом. Общее право спрашивает не о том, чего хотели стороны, а о том, чем кредитор вообще может распорядиться. Обязанность одна и неделима, требование одно, и следовательно, отдать его частями физически невозможно: кредитор либо сохраняет всё, либо отдаёт всё. Та же мысль повторена Высоким судом Сингапура в деле Econ Piling Pte Ltd v Sambo E&C Pte Ltd [2010] SGHC 120 со ссылкой на более раннюю практику: «Where there is a joint contract there is but one cause of action».

Правило не ограничилось совместными обязательствами: «Not only are all joint debtors discharged by a release of one of them, but the same rule is applicable to joint and several debtors». Здесь объяснение через неделимость уже не работает, так как обязательств несколько, и Уиллистон это честно признаёт: «It is less easy to find a technically satisfactory reason for the rule in case of joint and several debtors than in case of joint debtors where there is no several obligation».

Заслуживает внимания и то, как общее право обошлось с доводом, который у нас считается основным. Российский Верховный Суд обосновывает единовременную уступку тем, что изолированная уступка позволила бы цеденту прекратить требование, перешедшее к цессионарию. Английские суды знали параллельный довод о праве регресса, и Уиллистон его прямо отверг: «This reason, however, is unsound, because the rights of contribution between the several debtors depend on their relation to each other, or their agreements with each other. The creditor has no power to change either the relation or the agreements even with the coöperation of one of the debtors».

Признание, которого нет в российской мотивировке

Что делает общее право поучительным, так это готовность назвать собственное правило технической условностью. Уиллистон пишет о нём: «a technical rule which undoubtedly more often than not violates the intention of the parties to the release».

Правило чаще нарушает волю сторон, чем следует ей, и, тем не менее, сохраняется, поскольку определённость объёма распоряжения сочтена ценнее точности в угадывании намерений. Суды справедливости, к которым обратились за смягчением, в помощи отказали; лорд Хардвик высказался категорично: «There is no doubt but a release to one joint obligor is a release in equity to both as well as at law» (Bower v. Swadlin, 1 Atk. 294 (1738)). Российская практика пошла обратным путём: объявила условие подразумеваемым, а затем, обнаружив несправедливость результата, открыла его опровержение через добросовестность.

Ковенант о непредъявлении иска: не толкование, а другая сделка

Как же тогда общее право разделяет солидарные требования, если делить их нельзя? Ответом стала не гибкая интерпретация, а вторая, отдельная конструкция: ковенант о непредъявлении иска (covenant not to sue). Уиллистон объясняет механизм: «in case of a covenant not to sue one of several joint debtors, the intention of the parties can be attained only by enforcing in terms both the original promise and the later covenant… Accordingly such a covenant given to one joint obligor does not have the effect of a release and the debt is not discharged».

Обязательство при этом не прекращается: кредитор сохраняет иск ко всем должникам, но отвечает перед тем, кому дал ковенант, за убытки от его нарушения. Та же техника применяется и к прощению долга с оговоркой о сохранении прав (reservation of rights), причём суды прямо признали внутреннюю противоречивость такого документа и переквалифицировали его: «In fact such a release is in terms contradictory… In order to give effect to the manifest intention of the parties as nearly as possible, the courts have therefore held that a release with such a reservation is in legal effect no release at all, but merely a covenant not to sue».

И вот деталь, на которой стоит остановиться отдельно: оговорка должна быть в самом документе. Уиллистон фиксирует: «Parol evidence, however, showing an intent to reserve rights against other joint obligors has been held inadmissible».

Иначе говоря, общее право прямо закрыло тот путь доказывания, который российский Верховный Суд в 2026 году открыл: устанавливать обстоятельства заключения договора и выводить из них волю на раздельное распоряжение. Как представляется, выбор сделан не из формализма, а из понимания того, что доказывание чужого намерения является  самым дорогим и наименее надёжным способом установить объём сделки.

Три ответа XX–XXI веков

Куда пришло общее право за прошедший век? К трём разным решениям, и их расхождение само по себе показательно.

Первый ответ американский. Свод договорного права в редакции 1981 года закрепил в § 294 правило: «Except as stated in § 295, where the obligee of promises of the same performance discharges one promisor by release, rescission or accord and satisfaction, co-promisors who are bound only by a joint duty are discharged unless the discharged promisor is a surety for the co-promisor». А § 295 сформулировал исключение, причём с крайне важной второй фразой: «Where the obligee of promises of the same performance contracts not to sue one promisor, the other promisors are not discharged except to the extent required by the law of suretyship… Any consideration received by the obligee for a contract not to sue one promisor discharges the duty of each other promisor of the same performance to the extent of the amount or value received».

Эту конструкцию воспринял Верховный суд штата Вашингтон в деле Seafirst Center Limited Partnership v. Erickson, 127 Wn.2d 355, 898 P.2d 299 (1995), отступив от прежнего прецедента, согласно которому «a discharge of one partner from all liability on account of a partnership debt is a discharge of all the partners». Суд согласился с классическим правилом «but only when the release contains no reservation of rights against the other obligors» и обосновал изменение соображением оборота: «Allowing the obligee to accept partial satisfaction promotes settlement, which the law strongly favors».

Второй ответ противоположный. Штат Джорджия ещё в кодексе 1863 года закрыл обход: согласно O.C.G.A. § 13-4-81, «A covenant never to sue is equivalent to a release as is a bond to indemnify a debtor against his own debt», а § 13-4-80 добавляет, что прощение долга может наступить и в силу закона, в частности, когда кредитор освобождает лицо, обязанное совместно с должником. Законодатель сознательно предпочёл жёсткость: распорядился одним и потерял всё, а переименование документа не спасает.

Третий ответ сингапурский, и для российского банкротного контекста он самый интересный. Судебный комиссар Стивен Чонг в деле Econ Piling обобщил практику так: «Even in cases of release of a joint-debtor by a creditor, it is still a question of construction whether the release constituted accord and satisfaction so as to release the other joint-debtors… In other words, there is no default rule that a release of a joint-debtor would invariably release the other joint-debtors». И далее разграничение, которого нет в нашей практике: «The law recognises a clear distinction between release by accord and satisfaction and release by operation of law. It is only in the former case that the joint-debtors are likewise released from such joint liability. In cases where a joint-debtor is released by operation of law such as a scheme of arrangement, the release applies only to the joint-debtor under the scheme».

Добавим для полноты, что в Англии законодатель тронул смежный вопрос: согласно статье 3 Civil Liability (Contribution) Act 1978, «Judgment recovered against any person liable in respect of any debt or damage shall not be a bar to an action, or to the continuance of an action, against any other person who is (apart from any such bar) jointly liable with him in respect of the same debt or damage». Правило о прощении долга при этом осталось нетронутым. Реформировано было препятствие в виде судебного решения, а не в виде сделки.

Модельный пример в пяти вариантах

Смоделируем следующую ситуацию. Кредитор А имеет солидарное требование к Б и В на 100 000 000 рублей. В платит 2 000 000 рублей и получает освобождение от долга. Что остаётся у А против Б?

По классическому общему праву ничего: обязательство Б прекращено полностью, и А потерял 98 000 000 рублей. По праву Джорджии то же самое, причём независимо от того, назван документ прощением долга или ковенантом. По ковенантной технике с оговоркой о сохранении прав все 100 000 000 рублей, но В защищён от прямого иска. По § 295 Свода 98 000 000 рублей: требование сохраняется, уменьшенное на полученное. По сингапурскому подходу, если освобождение произошло не по соглашению, а в силу закона, все 100 000 000 рублей.

Пять правопорядков, выросших из одного корня, дают пять разных ответов на один вопрос. Российская же практика рассматривала лишь два крайних: либо требования к остальным уходят вместе с уступленным, либо остаются целиком.

Третий путь, который Верховный Суд назвал и отверг

Означает ли это, что российская практика просто не заметила промежуточный вариант? Нет: она его назвала и отклонила по формальному основанию. В деле № А22-228/2021 Судебная коллегия заметила: «ни из условий торгов, ни из условий договора купли-продажи (уступки) прав требования от 08.12.2020, заключенного с Ковалевым А.А., не следует, что при передаче требования за первоначальным кредитором (банком) сохраняется право на получение исполнения наравне с цессионарием (в таком случае они являлись бы солидарными кредиторами)».

Коллегия, следовательно, увидела вариант, при котором цедент и цессионарий делят требование, но признала его недоступным, поскольку он не был выговорен в договоре. Свод же делает ровно это правилом по умолчанию, и не для солидарного кредиторства, а в форме зачёта: у цедента остаётся требование к прочим должникам за вычетом всего, что он получил.

Проверим этот вариант на фактах того же дела. Банк согласился с продажей требования к контролирующему лицу на торгах и получил выручку. Верховный Суд отказал ему полностью. По правилу § 295 банк сохранил бы требование из поручительства, уменьшенное на вырученную сумму, то есть ровно на ту величину, на которую его имущественный интерес уже удовлетворён. Двойного взыскания не возникает: зачёт устраняет его арифметически, а не запретом.

Не является ли такое решение ущемлением цессионария, купившего требование на торгах? Возражение серьёзное, и ответ на него честен лишь наполовину. Цессионарий действительно оказывается в конкуренции с цедентом за одно и то же имущество должника. Но, во-первых, эта конкуренция закладывается в цену торгов, если извещение о них прямо называет объём продаваемого; а во-вторых, альтернатива — нынешняя практика — переносит на цедента потерю в сорок девять пятидесятых номинала за два процента выручки, что по своему эффекту ближе к конфискации, чем к распределению риска.

Выводы для российского права

Что из перечисленного пригодно у нас? Общее право предлагает три инструмента, и ни один из них не требует реконструкции ненаписанной воли.

Во-первых, вопрос ставится об объекте распоряжения, а не о намерении: можно ли вообще отдать часть того, что по природе едино. Российскому праву этот ход доступен в п. 1 ст. 322 и п. 1 ст. 325 ГК РФ описывают солидарное обязательство через общность интереса и погашающий эффект исполнения, и из этого выводимо правило об объёме распоряжения, не опирающееся на догадки о молчании договора.

Во-вторых, разделение достигается формой сделки, а не толкованием: оговорка должна быть в документе, а внешние доказательства намерения не принимаются. Это прямо подкрепляет уже высказанное предложение закрепить в п. 5 ст. 61.17 Закона о банкротстве обязанность перечислять известные солидарные требования в положении о порядке продажи и в извещении о торгах.

В-третьих, и это главное, между «всё» и «ничего» существует зачёт полученного. Автор полагает, что именно его следует закрепить как диспозитивное правило: при возмездном распоряжении одним из солидарных требований требования к прочим солидарным должникам сохраняются за первоначальным кредитором в части, не покрытой полученным им встречным предоставлением, если иное не вытекает из условий распоряжения. Такая норма одновременно исключает двойное исполнение, ради которого и создавалась вся линия практики, и снимает её конфискационный побочный эффект.

Наконец, сингапурское разграничение распоряжения по соглашению и распоряжения в силу закона заслуживает отдельного изучения применительно к ст. 61.17 Закона о банкротстве: продажа требования к контролирующему лицу на торгах совершается арбитражным управляющим как номинальным держателем прав сообщества кредиторов в установленном законом порядке, а не свободной волей отдельного кредитора. Если следовать логике дела Econ Piling, к такому распоряжению презумпция о подразумеваемом условии договора вообще неприменима: объём перешедшего определяется положением о продаже и извещением о торгах. Обсуждение этого вопроса, однако, уже выходит за рамки настоящей статьи.

Источники

— Samuel Williston. Releases and Covenants Not to Sue Joint, or Joint and Several, Debtors // Harvard Law Review. January 1912. Vol. 25, No. 3. P. 203–222

— Econ Piling Pte Ltd and another v Sambo E&C Pte Ltd and another matter [2010] SGHC 120 (Steven Chong JC, 22 April 2010)

— Seafirst Center Limited Partnership v. Erickson, 127 Wn.2d 355, 898 P.2d 299 (1995)

— O.C.G.A. § 13-4-80. Release of another bound jointly or primarily or acceptance of higher security for same debt

— O.C.G.A. § 13-4-81. Covenant not to sue; bond to indemnify debtor against debt

— Civil Liability (Contribution) Act 1978 (c. 47), ss. 1(1), 3

— Определение СКЭС ВС РФ от 05.07.2024 № 308-ЭС22-21714(3,4,5) по делу № А22-228/2021

— Restatement (Second) of Contracts (1981), §§ 294, 295 (цитируются по тексту определения Верховного суда штата Вашингтон по делу Seafirst Center Limited Partnership v. Erickson).

— Bower v. Swadlin, 1 Atk. 294 (1738) (цитируется по статье С. Уиллистона).